5. БОГИ И ЗМЕИ. Часть 3

Оказывается, на женщине — на ее фронтальной, так сказать, стороне — можно было разглядеть, кроме основного лица, еще несколько запасных, и, кроме них, на ней было резмещено еще и множество глаз. Глаза были повсюду – даже на спине было видно два: они входили в состав находящегося там лица -- на нем, кроме глаз, имелся еще и рот.

Тут было самое время подумать, что это просто активизировалось мое воображение: днем, стоя на холме и рассматривая этот камень, я ведь ничего такого не заметила. Однако в противовес этому можно было подумать, что сейчас же ни на каких других сфотографированных мной камнях, я ведь не вижу ни глаза, ни головы, а на этом — безусловно вижу. Четыре больших головы, включая одну, которая разместилась у женщины прямо на животе.

Эти камни на холме... следует сказать, что я не воспринимала их обособленно -- они мне видились в рамках более широкого контекста — и, прежде всего, контекста перуанского.

Как вы, может быть, знаете, камни в Перу в доколумбовых культурах пользовались особым уважением — я имею в виду те, что находились в уаках, то есть, в местах, которые считались священными. "Пользовались уважением", "считались священными" – все это можно сказать и в настоящем времени. 

Думаю, что некоторые места в Перу — хотя это не относится ко всем — и считаются священными именно потому, что в них находятся эти особенные камни. В некоторых местностях такие камни называются уанками.

Многие из них хоть на первый взгляд и кажутся совершенно обычными — а если честно, то и на второй и на третий тоже — тем не менее, местные традиции, мифы и легенды наделяют их особенными силами.

Например, в Сондоре — в религиозно-церемониальном центре этнии чанков, который находится в часе езды плюс ходьбы от города Андауайлас — на вершине холма тоже находятся два стоящих рядом камня. В высоту они два с половиной или три метра, а между ними — неширокий проход. Сам холм обнесен несколькими рядами концентрических каменных стен -- стены немаленькие, сантиметров 70 в высоту и, пожалуй, столько же в толщину.

По местным преданиям, эти камни на вершине холма -- какие-то особенные, но до деталей мне докопаться не удалось, потому что в Андауйласе я находилась совсем недолго -- всего каких-то пять дней. И тогда,  решив действовать эмпирическим путем, я провела с этими камнями целый день. Разглядывала их и так, и этак... проходила между ними и туда, и обратно. Ходила вокруг. Сидела около них. Лежала... Никакого эффекта это не возымело — правда, было неизвестно, какой именно эффект следовало ожидать.

Хотя... хотя — так тоже нельзя сказать, что эффекта совсем не было. Может быть, и был, только вот так взять и однозначно сказать, что он был связан именно с сондоровскими камнями — ммм... я бы не взяла на себя такую смелость. Но рассказать что произошло – в рамках возникшей у меня гипотезы -- могу.

Гипотеза была такой : эффект этих камней мог выражаться в том, что в Сондоре в меня каким-то образом вселился воинственный дух чанков. Обычно это выражение употребляется в фигуральном смысле, однако в моем случае все было предельно конкретно. Когда я вечером вернулась в Андауайлас после посещения Сондора, то этот новый постоялец тут же заявил о своем присутствим тем, что вдруг ни с того ни с сего во мне прорезалася боевой дух в последней стадии своего развития -- другими словами, во мне пробудилась агрессивность. И это при том, что обычно агрессивность – без особого на то повода – мне совсем не свойственна. 

Понятно, что при желании повод для агрессии найти можно всегда и везде — однако по возвращении из Сондора эти поводы стали возникать повсеместно; и более того: сами поводы были, в общем-то, мелкими, чего нельзя было сказать про мою реакцию на них. Казалось, какая-то воинственная волна так и поднимает меня на гребень неминуемой стычки, однако ничего поделать с этим неожиданным даром чанков я не могла.

И три последующие дня, проведеннные в Андауйаласе, я старалась держаться от всех подальше -- а потом, когда через шесть часов  пути я добралась до другого города, бурные волны тут же стихли, и опять для меня наступил безмятежный штиль. Похоже, что этот сондоровский дух действовал строго локально: прошло уже полтора года со дня посещения Сондора – и, слава богу, пока без рецидивов. 

По словам американского биоантрополога, которая на материале этнии чанков написала свою докторскую диссертация и с которой я встречалась в Андауайласе, воинственность и агрессивность — как раз и были отличительными чертами этой этнии. Это заключение она сделала, прежде всего, на основании раскопок, которые проводились в зоне проживания чанков. На найденных в ходе раскопок черепах чанков количество травм на них просто зашкаливает.

Но вообще-то в Сондоре эти камни внешне были... ну, камни как камни — если бы они не стояли на вершине холма на самом почетном месте — вряд ли бы я задержала на них взгляд больше двух секунд. При том что территория на холме от других больших камней была очищена и, как мы помним, вокруг них шло несколько рядов каменных стен

Да и не только в Сондоре — во многих местах в Перу, где я побывала — я даже перечислять их не буду — часто видишь стоящие рядом два камня: они стоят так, что между ними образуется или зазор, или узкий проход. Что с ними предполагалось делать — было бы как раз интересно узнать. Может быть, между ними или вокруг них надо было ходить, чтобы... чтобы, скажем, приобретать какие-то заслуги и сиддхи. Или же через образованное между камнями углубление в форме V надо было на что-то смотреть... на какие-то астрономические явления — типа равноденствия или солнцестояния. Или же... или же я просто даже не знаю.

Вспомнив про эти камни, принадлежащие культуре Чанкас, и про многие другие, посещенные еще раньше, я снова — и с новым уважением — посмотрела на камни, стоящие на холме с часовней.

Они образовывали портал, обозначая место входа и место выхода – куда-то и откуда-то. Может быть, когда-то над этими двумя камнями и перекрытие было, хотя насчет него – сомнительно, потому что уж больно большая у камней разница в высоте. Мне же — в свете моих ассоциативных рядов человека путешествующего — они тут же напомнили security контроль в аэропорту: проходишь через ворота-детектор — и они начинают противно верещать. Но эти камни, конечно, молчали.

Слева от ступенек стоял камень высотой чуть больше метра, а справа разместился камень, на поверхности которого мы обнаружили изображение женщины – этот камень был высотой три с половиной или четыре метра.

 При виде ее массивных бедер и большой груди память тут же услужливо говорит: а ведь мы с такими изображениями уже знакомы. С Венерой виллендорфской ... и с другими Венерами тоже. С неолитической – из Çatalhöyük. С греческой — только не той, что Милосская — а с той, что из Димини. И это только, если на первых возникающих параллелях остановиться, а так -- их бесчисленное множество.

 А что... наша местная Венера вполне могла быть стать участником группировки, которая бы объединила Венер всех времен и народов — и она как раз была бы делегатом от Южной Америки. И в нашей кабанской Венере, как и во многих других, археологи тоже увидели бы символ плодородия: эта интерпретация — самая общепринятая. 
 

Но, как это ни удивительно, самое несомненное сходство она проявляла не с другими древними Венерами, а с современными и кубистическими «Авиньонскими девицами», которых явил миру Пабло Пикассо.

И застывшая на неровной поверхности камня Венера, и сам камень, на котором она находилась — они, возьмусь предположить, относились к культу земли. Если это так, то уместнее было бы называть это нерукотворное изображение не Венерой — такая фамильярность совсем ни к чему, а называть ее Великой богиней, как это делают античные авторы. Заодно можно освежить в памяти тот факт, что Ее по имени – имеется ввиду, конечно, ее настоящее имя – в те далекие неолитические времена называть не полагалось. Ее имя табуировалось, потому что Она считалась как подателем плодородия, так и источником смерти -- почему  в общении с ней и требовалась предельная почтительность и осторожность:

Но насчет имени «Великая богиня» -- что к нему прибегают античные авторы — это замечание общего характера, потом что в Перу ее все называют Пача Мамой. Пача, или как региональный вариант Патца, значит на языке кечуа «мир» и «земля». «Мама» — так и есть «мама». Хотя культ земли во всем мире -- наряду с культом неба -- считается самым древним, но в Перу — за пределами больших городов типа Лимы, Трухильо и Арекипы — этот культ вполне актуален и по сегодняшний день: в некоторых регионах времена язычества, похоже, затянулись.

Культ земли — в общем и целом это, конечно, замечательно, но что конкретно делает на часовенном холме эта женщина, на века впечатанная в камень?

Тут я обращаюсь — опять-таки, чтобы и Пача Маму тоже поместить в более широкий контекст — к древним мифам, которые в разных концах земли сохранились и по сей день. Чтобы быть предельно краткой,  за иллюстрацией обращусь только к нескольким -- к тем, что, на мой взгляд, имееют непосредственное отношение к нашей каменной  богине.

Обратимся, например,  к эпосу осетинскому. В нем говорится, что один из выдающихся героев этого народа, Сослан, был, оказывается, рожден камнем. И если перенестись в другую часть, в Индонезию и Океанию, то местные предания здесь нам сообщат, что  и по их сведениям тоже первый человек  был рожден камнем.

Если мы посмотрим на женщину, то видно, что принятая ей позиция — она присела на корточки — вполне может предполагать процесс родов. Особенно если принять во внимание видимую мне голову у нее на животе — или в этом случае лучше сказать: голову у нее в животе — тогда вообще все очень даже сходится.

Есть и другие аллюзии по части родов — более жизненные, совсем даже не мифические и территориально к Кабане близкие. Не так уж далеко от перуанской сьерры — в джунглях Амазонки – роды у нативных племен так и происходят: женщина садится на корточки и словно выдавливает из себя плод.

Насчет родов в джунглях Амазонки — я сама, правда, такое не видела, но зато читала про процесс деторождения в книге «Шабоно». Она написана американским этнографом, и автор была как раз невольным свидетелем этого мероприятия, и не только его — а еще и свидетелем того, как за рождением младенца сразу же последовала его смерть, потому что на его шейку положили палку, а потом встали на нее с обеих сторон.

Еще я видела, что такой же метод родов был запечатлен в скульптуре ацтекской богини  Tlazolteotl -- а вот в нашем современном цивилизованном мире так рожать, вроде бы, не положено -- но, может быть, я просто отстала от последних трендов.

Но рождение — это одна из возможных трактовок происходящего на нашем холме. Если мы обратимся к другим мифам, например, к норвежским, то из них узнаем, что, наоборот, камень не рождает людей, а является обиталищем душ умерших. И об этом говорится не только в мифах скандинавских — мифы перуанские поведают нам о том же.

Наш камень на холме с часовней расположен так, что тело Венеры обращено к западу. Поэтому, принимая во внимание разные факторы и общий контекст, в который она помещена, я вообще-то не думаю, что ей отводилась, по крайнем мере, в этом месте, такая категоричная роль: подательница или рождения, или смерти.

С таким же успехом — это уже на мой взгляд — нашу женщину можно интерпретировать как символ вечной трансформации и как символ бренности нашего существования. И не только нашего. Непостоянство — удел всего сущего: ему подвластны и горы каньона Пато, по которому мы проезжали пару дней тому назад, и звезды, которые нам кажутся вечными, и боги, которые нам кажутся всемогущими. Одним словом — сплошная анитья.

Если соединить оба эти мифа, относящиеся к большим камням  — миф о рождении и миф о смерти — то и рождение, и смерть, и снова рождение — они сливаются в единый и непрерывный процесс, и этой вечной трансформацией  как раз и заведует наша Великая Богиня, нерукотворно явленая нам на камне. Она приводит людей в этот мир, и она же потом переправляет их на запад. Помните? В Древнем Египте не существовало слово «умереть» — вместо этого говорили: человек отправился на запад.

А еще... еще тут есть такое местное поверье – оно бытует в зоне бывшего распространения культуры Реквай – поверье про Upe Machay. На кечуа “мачай” значит “большая пещера” или “большой камень”, а “упе” - мертвый. По этому поверью на месте упе мачая расположен проход в нижний мир, в Учку патца. Или же, говорят другие старейшины, предлагая несколько другую трактовку методологии перехода – именно сам камень и служит проходом в Учку патца.

И тогда вполне можно увидеть, что этот явленый на камне нерукотворный барельеф как раз расположен на пограничной черте, которая отмечает и вход, и выход. Они — элементы одного и того же процесса и единственное, что их разделяет — это время. Вход в этот материальный мир и выход из него в другие миры — Анан Патца или Урин (Учку ) Патца – и они, если довериться мировоззрению Анд — безусловно существуют. 

Верхний и нижний миры – туда по мере необходимости попадает шаман во время церемонии. В верхний или нижний – по мере своих заслуг – уходят предки. И там, в верхнем мире – потому что им по рангу положено – живут боги. Так что многие местные люди считают, что им есть куда уходить

И если это так, тогда нашей Великой Богине из Кабаны не больше и не меньше как  отводится роль пограничного состояния: переход из небытия в жизнь и движение в обратном направлении. В этом проявляется ее несомненный дуализм -- а концепция дуализма, как вы помните, одна из основополагающих в космовидении Анд.

Лично мне больше импонирует последняя версия — по сравнению с двумя другими она более всеобъемлющая, но в общем-то какой из этих трех придерживаться — это уже на ваше усмотрение. 

Впрочем, могут быть и запасные варианты.

Tlazolteotl

4. БОГИ И ЗМЕИ часть 2

И вот я уже спустилась с верхней и выложенной камнями площадки, которая размещала на себе католическую часовню, и теперь нужно было пройти по земляной площадке, поросшей зеленой свежей и прошлогодней пожухшей травой — и подняться по нескольким каменным ступенькам, потом еще по другим -- и оттуда уже можно было потом перейти на дорогу, ведущую в Кабану.

И тут мой взгляд рассеянно остановился сначала на одном невысоком камне... потом на другом — высоком: они стояли как раз по обе стороны от проходящих между ними четырех каменных ступенек — по ним мне как раз и предстояло подняться.

Странные они какие-то, эти камни, однако... — то есть, не столько они странные, сколько странно, почему это они тут стоят... как-то не на месте, потому что на этом холме никаких других больших камней нет. За исключением вот этих: слева от ступенек — один, напротив него — другой, и чуть ниже высокого камня — еще один: всего получается три. Ну и сама часовня построена, очевидно, на скале: местами видна выступающая за пределы каменной кладки ребристая скала, обращенная к высоким восточным горам. Да -- не забыть добавить, что еще видно несколько камней, которые служат -- или служили -- опорами для земляных террас.

Уходить оказалось рано именно из-за двух камней, стоящих по сторонам от ступенек. Я еще раз посмотрела на них. Нет, точно — они и расположенные между ними ступеньки образуют единое целое. Все вместе это выглядит как портал.

И вот если рассматривать эти камни как конструктивную часть портала, тогда они находятся очень даже на своем месте. И если это стратегическое место было им определено вполне сознательно, то это были совсем даже не бесхозные камни, которые торчат здесь из земли из века в век — и торчат из нее только потому, что никто не потрудился их оттуда выкорчевать и очистить территорию от ненужного каменного мусора. А ведь судя по тому плану холма, который мы набросали в предыдущей главе, все лишнее здесь наверняка бы убрали: на холме располагалось какое-то важное строение — то ли крепость, то ли религиозный центр, и обозначенные нами земляные выступы в форме трех различных фигур под сельскохозяйственные террасы уж никак не отводились.

Все три камня имели природный вид, то есть, не было видно, чтобы они подверглись какой-то обработке — может быть, потому, что раньше в некоторых культурах считалось — Голан про это тоже пишет в своей книге «Миф и символ», что наложить тесак на камень — значило этот камень осквернить.

В таком случае они могут здесь находиться совсем с давних времен, то есть, задолго до того, как на близлежайших территориях поселились жители культуры Реквай: они-то как раз обрабатывали камени, и очень даже активно — и не печалились при этом о нарушении каких-то там древних неписаных правил.

Особенно обращал на себя внимание тот камень, что был справа от выхода — он прямо выростал из земли пластом — высоким и узким. И структура у него какая необычная... интересно, какие геологические процессы могли привести к ее возникновению. К геологии я не имею никакого отношения — поэтому, конечно, несомненное упущение с моей стороны, что у меня до сих пор нет грамотного знакомого-геолога.

Но судите сами, какой это был камень. В нем были разные цвета, и каменные полосы этих разных цветов имели разную текстуру. Его верхний слой был коричневый с примесью оранжевого и толщиной где в одну, а где в две фаланги пальцев моей руки. А вот под ним — в тех местах, где этот верхний слой отвалился — именно это и привлекло мое внимание — под ним шла, как начинка в пироге, прослойка из черного камня. 

Эта прослойка не была гомогенной, а состояла из множества слоев —поэтому этот камень лучше даже было бы соотнести не с пирогом, а с дровами. Такое впечатление, что этот камень когда-то горел, как горят в печке дрова, и от этого он приобрел и эту слоистость, и этот черный цвет. А печкой для него послужил как раз большой и светлый камень.

Иногда из недогоревших дров получается большой кусок древесной золы. Он состоит из плотно примыкающих друг к другу пластов бывшего дерева — но ударь по ним кочергой, так они, испустив алые искры, рассыпятся на плодолговатые куски черной золы. Таким же был по виду и этот черный камень, только слои в нем держались друг за друга крепко.

Он напомнил мне высокие и покатые — и тоже черные, словно когда-то горевшие горы по дороге из Уараса в Чавин де Уантар. И у этих гор — у них тоже был вид недогоревшей древесной золы. 

Если вы про Чавин раньше слышали, но уже забыли, то напомню, что это, предположительно, церемониальный комплекс, расположенный в перуанской сьерре, в долине Кончукос. Начало его строительства — как сейчас считают — относится к 12 веку до нашей эры. Предположительно — потому что и его архитектура, и проведенные в нем инженерные и гидравлические работы заставляют исследователей над многим задуматься.

Внутри стоящего передо мной высокого камня в некоторых местах, как я сказала, располагались толстые, горизонтальные и черные пласты, однако в некоторых местах их не было — и вместо них под отпавшим верхним слоем  была видна тонюсенькая черная пленка, которая намертво прикипела к светлому камню — она не счищалась даже острым раскладным ножиком, которым я эту пленку на пробу поковыряла в нескольких местах.

И под черной пленкой, и за черными, словно обгоревшими пластами камня— сразу за ними снова шел камень совершенно обычного цвета — светло-бежевый, с розово-оранжевыми прожилками и с относительно гомогенной структурой.

Но все эти пласты и пленки -- все это были частности и детали: наверняка геолог-специалист запросто мог бы нам поведать, что с этим камнем происходило -- сама я  в геологию углубляться пока не собираюсь... И дальше я панорамным взглядом  охватила снизу доверху сам камень — ту его часть, что была обращена внутрь портала. Взгляделась... и тут мне что-то померещилось... прямо наваждение какое-то... я зажмурила глаза — потом их открыла. Нет, вовсе даже и не померещилось —  а так и есть!

На нем, этом высоком, но узком по толщине камне, можно было различить нерукотворное изображение мужчины... я посмотрела на камень еще раз — нет, скорее всего, не мужчины, а женщины.

Да, конечно, это женщина. Вот она сидит на корточках... вот видны две большие чашеообразные груди... во всяком случае, левая как чаша, а левая -- как на кубических картинах Пикассо...  согнутые колени, широко разведенные в стороны: они похожи на раскрытые в полете крылья бабочки. Она обратилась к Кабане, но если точнее сказать — потому что Кабана возникла только в 18 векe — то женщина всем своим телом устремилась на запад.

Нет, конечно, это было не то творение, что выходит из мастерской Праксителя, где все понятно с первого взгляда: от волнистых волос, перетянутых лентой на голове у Афродиты Книдской, до полуспущенного хитона, закрывающего бедра и ноги богини.

Здесь же, на холме, предстающий перед зрителем образ не был представлен ни в одном традиционном художественном стиле — что сначала и сбивало с толку — и поэтому, глядя на стоящий передо мной камень с присевшей на корточки женщиной, еще надо было убедить себя в том, что камень — действительно скульптурно-репрезентативный и что женщина действительно в нем присутствует. Однако если правильно сосредоточиться и внимательно вглядеться, то сомнений в этом не остается: да, вот она.

В другом камне, стоящем с другой стороны портала, я ничего особенного не углядела, но вот третий камень, лежащий чуть ниже высокого камня с женщиной, был так же, как и первый, образно-репрезентативный. В третьем камне, если в него вглядеться, можно было увидеть присевшее на лапах животное — оно обратилось спиной к горе Макре и тоже вытянулось телом на запад.

И только вернувшись вечером в гостиницу и рассматривая сделанные днем фотографии, я запоздало вспомнила, что еще в музее держатель ключей мимоходом упомянул две статуи, находящиеся на часовенной горе — что они там стоят и смотрят прямо на Кабану. 

Каменные статуи — такое мне всегда интересно, но окружающие площадку величественные горы, змея, затаившаяся над входом в часовню, и исследование плана самого холма — и voila — мысль о скульптурах просто выветрилась у меня из головы. Тем более, что когда я прибыла на холм, никакие статуи на холме себя ничем не обозначили и о своем присутствии никак не заявили. И потом, надо же было все-таки предупреждать, что речь шла об изображениях нетрадиционной направленности.

Но эти две статуи, что я вам описала, думаю, как раз и были теми, о которых говорил держатель ключей: других кандидатов на их роль на холме не наблюдалось.

 Слова, которые я употребляю в контексте этих камней: "изображение", "статуя", "скульптура" -- они неверные,  потому что описываемые мной ммм... изображения -- нерукотворные, и никто их не "изображал", но пока другие слова как-то в голову мне не приходят. 

Я стала дальше рассматривать свои дневные фотографии, в том числе и фотографии этих двух статуй — от неожиданности увиденного их я запечатлела в большом количестве и в разных ракурсах. И вот — на фотографиях проявились дополнительные детали, которые днем на холме ускользнули от моего внимания.

3. БОГИ И ЗМЕИ часть 1

26 января 2014 Кабана

Про каменные плиты с резьбой и про керамику, выставленные в музее, я расскажу позже. И про вчерашнее послеобеденное посещение Пашаша — тоже позже. А сейчас, утром второго дня, мы поднимемся на холм, где устроена католическая часовня.

Туда я пошла 8 утра. Она стоит над Кабаной, на самом высоком из ближайших к городку холмов; сама Кабана расположена на высоте 3,225 m.s.n.m., а часовня — метров на двести выше.

Сказали, что от пласы де армас, то есть, от центральной площади, к часовне идти 20 минут, но на самом деле — обычному и неместному человеку — идти придется не меньше 40.

Я поднималась по достаточно широкой земляной дороге — и вскоре Кабана осталась уже далеко внизу. Сверху было видно, что в раскраске ее зданий преобладало два цвета: голубой — под цвет горному небу — и терракотовый — под стать земле, из которой, собственно, многие дома в Кабане и были построены. Вымешанная ногами мокрая земля с добавкой всяких ингредиентов — соломы, например — и вот уже из этой массы можно нарезать кирпичи-адобе, сушить их на солнце, а дальше уже складывать из них дома и окружающие эти дома стены-ограды.

Некоторые владельцы свои дома и ограды вокруг них штукатурят и красят -- как правило, в белый цвет, но многие этими лишними хлопотами не заморачиваются, и благодаря такому стоическому отсутствию усилий дома сохраняют свой природный цвет. К этому добавьте еще и терракотовый цвет крыш -- многие дома здесь по-прежнему кроют полукругло-выпуклой черепицей — и у нее такой же характерный и угасший  коричнево-кирпичный  цвет, что у стен домов.

В этих цветах — голубом и терракотовом — можно увидеть два подвергшихся редукции цвета -- синий и красный. И, может быть, их место в художественной традиции перуанской сьерры не случайно. 

По мнению Голана — он посвятил двадцать лет своей жизни исследованию мифов и символов, и его штудии охватывают разные исторические периоды, начиная с изучения артефактов, относящихся еще ко временам палеолита — так вот, он пришел к выводу, что все наши распашонки для новорожденного — голубые для мальчика и розовые для девочки — то есть, символика этих распашонок, все это началось еще во времена неолита и что уже тогда один цвет соотносился с мужским началом, а другой — с женским.

Если допустить оправданность такой трактовки применительно к Кабане, тогда поражает жизненность древних традиций — что, пройдя сквозь толщу многих тысячелетий, они добралась до дня сегодняшнего.

Я продолжала подниматься на вершину холма, и вдоль дороги, по ее краю, прямо над обрывом эвкалиптовые деревья возносили к небу свои полупрозрачные кроны. Не скупясь, они наполняли окружающее их пространство эфирными маслами — и, пока поднимаешься по этой дороге к часовне, возникает явственное ощущение того, что попал в ингаляционный кабинет. Перуанскую сьерру сейчас трудно представить без эвкалиптов -- настолько они стали неотъемлемой частью ее пейзажа, однако  здесь они вовсе даже не коренные жители — их завезли сюда только полтора-два века после испанской конкисты.

Наконец я поднялась на вершину холма с часовней и по каменной лестнице прошла к двухэтажной площадке — на ее верху и в центре расположилось прямоугольное одноэтажное здание — католическая часовня, выполненная в предельно скупом, минималистичном и холодном стиле.

А вот само отведенное под нее место завораживало с первого взгляда: именно с такого можно — или даже нужно — говорить со своим богом или, в том случае, если у вас их несколько, то с ними со всеми по очереди. Такое это было место.

Площадка была окружена горами со всех сторон— на те, что расположены к северу и востоку, взираешь снизу вверх. У них была своя главная, доминирующая над всем пейзажем гора под названием Макра -- к высоте холма с часовней добавьте еще для нее, по крайней мере, тысячу метров.

Она была прямо как предводительница местных гор. Горы тут разделяют на мужские и женские -- судя по их форме и имени, и Макра, исходя из этих критериев, мне показалась горой женской.

Все остальные горы, видимые с площадки составляли ее антураж. Некоторые из гор в северо-восточной стороне казались сине-черными, а другие — темно-зелеными. Синий и зеленый цвета выглядели на них прятно-свежими, живыми и пышными — а сами горы казались плюшевыми: благодаря обильным зимним дождям растительность здесь в это время оживает и наполняется зеленым цветом самых разнообразных оттенков -- а  поверхность гор кажется издалека мягкой и приятной на ощупь.

А вот на горы, расположенные к югу и западу смотришь, наоборот, сверху вниз. Вдали виднеется одна длинная горная гряда, за ней — другая, покороче, а рядом -- еще одна. Они находятся так далеко, что кажутся театральными кулисами, над которыми — пока не появится горячее дневное солнце сьерры — задержалась-залежалась полупрозрачная и голубоватая утренняя дымка.

Насмотревшись вдоволь на высокие горы и на горы низкие, на синие и на зеленые, на те, что завуалированы дымкой и те, что не прячутся от устремленного на них взгляду, я подошла ко входу в часовню. Закрытая на замок металлическая дверь, сваренная из нескольких узких металлических полосок, зайти внутрь не позволяла, зато осмотру интерьера часовни никак не препятствовала.

Из находящихся внутри часовни предметов меня больше всего заинтересовал устроенный в глубине часовни алтарь. В его роли выступал большой и длинный камень — длиной около метра, сантиметров 35 в высоту и 25 в глубину. Одна боковая сторона у него была обычная, то есть со всеми четырьмя прямыми углами, зато у другой стороны на месте двух прямых углов шло мягкое и удлиненное закругление. Накануне я уже видела такие камни в кладке стен Пашаша— похоже, что алтарный камень был изъят как раз оттуда.

Я сделала шаг от двери, чтобы идти дальше, но взгляд каким-то образом поднялся вверх — и тогда я увидела, что прямо над входом в часовню, над металлическими заградительными дверями — над ними в стену был вделан небольшой камень с резьбой.

Резьба была не очень четкой, она казалась расплывчатой, словно время  сточило когда-то прорезанные на камне линии, и сейчас эта резьба выглядела как смутное воспоминание о себе самой.

А изображена на камне была змея — она удобно и компактно сложилась бухточкой в полтора оборота — ну прямо как змея-кундалини, любовно обвившаяся вокруг лингама Шивы — хотя в последнем случае она, согласно взглядам кубджики, лихо закручивается в три с половиной оборота.

Наверняка и эту каменную плиту со змеей тоже из Пашаша позаимствовали, чтобы ей христианскую часовенку приукрасить. Странно только — почему выбрали для этой цели плиту с изображением змеи — ведь в христианстве у нее репутация несколько сомнительная. Не иначе как тут возобладала эээ... память предков — на нее, как и на коллективное бессознательное всегда можно сослаться во всех непонятных случаях.

Например, можно подумать, что вспомнили про нее и поместили ее сюда потому, что во времена Реквая змеи здесь -- так же, как и во многих других древних культурах -- могли пользоваться особым уважением, и что эта родовая память взяла и всплыла в голове устроителей часовни в момент завершающей фазы ее строительства.

Это предположение — что змея была в те давние времена уважаемым и почитаемым персонажем — вообще-то имеет под собой основание. Стоит посмотреть на дошедшую до нас керамику Реквая — и в ней можно найти конкретную и наглядную иллюстрацию этой мысли, потому что на керамических сосудах змея присутствует очень даже активно. И не только на керамике — на тканых изделиях и на каменных плитах с резьбой она задействована тоже — и зачастую бывает представлена в крайне необычных и присущих только кульуре Реквай конфигурациях. Современного зрителя эти конфигурации озадачивают.

А другой компонент мысли, возникшей при виде змеи над входом в часовню, был такой. Что старая вера, похоже, никуда не уходит, что просто на нее накладываются слои новых и привнесенных со стороны или завезенных из-за морей-океанов верований.

И что в каждый временной период ум людей поддается переделке и приобретает нужную форму, заданную новыми параметрами. Новые идеи, внедряемые часто крестом и мечом, лепят мировоззрение новых поколений, потому что ум — он, похоже, просто как податливый пластилин... Такое соображение, конечно, никак не радует... но что тут поделаешь.

Однако есть и обнадеживающая сторона. Ум хоть и лепят согласно новым параметрам, хоть постоянно меняют его и трансформируют — и в то же время, как его ни трансформируй, древние традиции по-прежнему живы. Потому что, несмотря на пластилиновую оболочку новой веры — в данном случае, католической -- под ней сохраняется изначальное и древнее ядро. Да и вообще, может быть, новая форма держится на плаву только благодаря этому ядру -- основополагающему и несокрушимому.

Взять католичество, которое импортировали в Перу в 16 веке — и с тех пор, хотя и не сразу, оно стало доминирующей религией, но рядом с ним до сих пор сохранились древние местные верования. Обожествление гор — апус, земли — Пача Мамы — наиболее очевидные их проявления.

Хотя, конечно, до этого ядра — изначального и древнего — еще поди доберись... столько на нем напластований — да и само ядро добралось до сегодняшнего дня разве что в форме легенд и мифов — а им, понятно, какая может быть вера... сегодняшний цививилизованный ум видит в древних верованиях разве что народное творчество да выдумку. В свете современного мировоззрения у этих мифов и символов сredibility, конечно, не та, что надо.

Однако местным хтоническим змеям, повезло не так сильно, как Апус и Пача Маме: я ни разу не видела и не слышала, чтобы в перуанской сьерре сейчас существовал культ змей, хотя, в некоторых странах — на юге Индии, например — эта традиция сохранилась и по сей день. В Перу же они оказались смещенными с пьедестала почета — правда, не без того, чтобы не сохранились проблески былой памяти: ведь в этой часовенке о них кто-то все-таки вспомнил.

Если поднять взгляд над квадратным изображением со змеей, то мы увидим, что сразу над ним в стену вделаны еще два небольших каменных блока — на них какие-то небольшие круглые и прямоугольные углубления. 

Мне они напоминают двоичный код, но что это такое на самом деле – никто с уверенностью сегодня сказать не может. Кто из археологов считает, что подобные каменные артефакты представляют макет зданий, кто — что это просто детская игрушка, а кто — что инструмент для ведения подсчетов.

Потом для панорамного обзора местности я несколько раз обошла часовню — параллельно такой обход можно было засчитать еще и как circumambulation. Словно каждым сделанным кругом наматываешь медный проводок на свое ядро, на свой внутренний трансформатор. От этого и обмотка прочнее становится, и создаваемое трансформатором напряжение -- выше и стабильней. А из него, в свою очередь, возникают все наши жизненные обстоятельства. Но мало, видно, я оборотов вокруг часовни сделала... не все в этой поездке прошло так гладко, как это было запланировано.

Потом я спустилась на нижний уровень и прошла вдоль каменной стены, которая соединяла площадку первого уровня с той, что находится наверху — она была не полукруглой, а состояла из нескольких смежных плоскостей, соединенных друг с другом под тупыми углами - такое, конечно, проще сделать, чем полукруглый выступ. И все равно - в ее самой широкой части кладка была кривая — из нее местами выступали какие-то неорганизованные бугры.

Тут как раз древние стены Пашаша вполне могли бы послужить сегодняшним строителям примером и образцом для подражания. Древние стены хоть и были в несколько раз и выше, и шире, чем эта современная стена на смотровой площадке — а все равно у давних строителей кладка выходила ровной и аккуратной — и был ей присущ какой-то ритм — это чувствовалось с первого взгляда. 

И заодно хочется ненавязчиво отметить, что в непростых погодных условиях стены в Пашаше простояли уже почти две тысячи лет. Интересно, сколько десятилетий выдержит эта современная каменная стена, установленная между первым и вторым уровнем площадки.

Кстати... про кладку... И я стала смотреть, куда же она идет. Раньше со второго уровня, где часовня находится, этого не было видно, а вот сейчас с первого этажа — лучше видно, нормально.

И тут сразу стало понятно, что часовня и площадка — это вообще новейшие напластования, устроенные на месте более древнего строения: чтобы дивное место не пропадало, его определили под часовню. Само же изначальное сооружение занимало гораздо большую площадь — и вполне возможно, что оно относится еще к периоду культуры Пашаш.

Я подошла к краю площадки — и с западной стороны хорошо стал виден большой трапециевидный выступ — широкой стороной он был обращен к часовне. Но он был не один — если аккуратно свеситься с площадочной баллюстрады вниз, то можно увидеть, что под этим выступом и на трех уровнях под ним разместились такие же по форме выступы, как и верхний... нет, если свеситься еще чуть больше — то видно, что не на трех уровнях под ним, а на четырех.

Всего, стоя на нижней площадке, я насчитала 5 уровней — но на обратной дороге, обернувшись, чтобы издалека бросить  на холм с часовней прощальный взгляд, я увидела, что отсюда можно было насчитать и все 6. И что если переходы от одного уровня к другому раньше и существовали — на манер террас инков, где из стен выступают и словно висят в воздухе каменные ступени — то на нашем холме эти ступени до сегодяшнего дня не дожили.

Эти  земляные выступы были расположены параллельно друг над другом, повторяя форму самого верхнего выступа — и чем ближе к основанию холма, тем больше  становилась площадь каждого выступа. И по сегодняшний день все они обложены каменными стенами, хотя из-за растений, растущих густо по краю стены и в самой стене, стены видны только частично. Правда, последняя деталь — насчет каменной кладки — тоже прояснилась позже, когда, спускаясь в Кабану, я посмотрела на западную сторону холма с дороги.

И вот, заинтересовавшись планом сооружения, я пошла по нижней смотровой площадке против часовой стрелки и увидела, что к первому трапециевидному выступу примыкает второй такой же. Прошла еще дальше. А вот и следующий выступ — он был представлен равнобедренным треугольником с четко очерченными сторонами, где равнобедренные стороны обращены к горам. За ним дальше по периметру и слева следовали два примыкающих друг к другу полукруглых выступа.

Издалека -- на обратной дороге -- было хорошо видно, что все эти выступы поднимаются от основания не вертикально, а под уголом, постепенно сужаясь к вершине холма и образуя конус с широким основанием и со срезанной, обращенной к небу вершиной -- и что снаружи к нему и прикрепились эти три геометрические фигуры — в форме трапеции, треугольника и полукруга.

Вот как... интересный получился этот холм: его окружают не несколько горизонтальных рядов колец, сужающихся к верху холма, как это принято представлять в случае с перуанскими крепостями культуры Салинар - их стали возводить начиная с 5 века до н.э. Здесь же этот холм был разукрашен искуственными выступами, причем  были задействованы разнообразные геометрические фигуры.

Нельзя сказать, что эти описанные мной особенности холма были ярко выражены и что они прямо так и бросались в глаза — как и все остальное в Перу, сам холм имел вид скромный и сдержанный -- и можно было запросто пройти мимо него, не обратив внимание на его неординарность -- и он так бы и остался обычным холмом — одним из множества.

Ну вот... с этими новыми полевыми наблюдениями, казалось, можно было уже и в Кабану возвращаться — тут мы уже, вроде бы, с осмотром закончили. 

Свернутую в каменное кольцо змею на часовне — обнаружили. Внимание на многоярусную планировку сооружения с использованием разных геометрических фигур для террас — обратили. Дань восхищения окружающим часовню горам — отдали. Вроде бы и все... что тут еще

можно увидеть. Пора обратно, вниз, в Кабану.

Но нет. Оказалось, что уходить было еще рано.

2. КУЛЬТУРА РЕКВАЙ, УЙАЛАС, САНТА, ПАШАШ

Зачем это нужно было десять часов в Кабану добираться? Нет, вовсе не потому, что в окно мне подул ветер странствий и меня вдруг одолела жажда перемен — такого уже давно не происходит. Все было гораздо рациональней, и замыслу поездки в Кабану соответствовал такой план.

Последние четыре месяца я пишу книгу про Чавин, Сечин и Чанкильо — она посвящена древним уакам Перу, то есть священным местам. А если сказать приземленней, то местам повышенной исторической, социальной религиозной и культурной значимости. 

Кроме того, в этих древних уаках много такого, что часто озадачивает исследователей. Например,  сложные инженерные решения этих строений и их инфраструктуры; представленные там религиозные -- или просто художественные -- изображения; да и в целом назначение этих уак тоже не всегда полностью понятно.

И в свете этого мне показалась удачной мысль посетить дополнительно еще одну такую уаку, Гальгаду. Не потому, что я планировала включить ее в свою книгу, но ее всегда можно было поместить в свои внутренние информационные запасники и потом, если понадобится, всегда можно обращаться к живому и личному опыту. И еще — ведь интересно своими глазами посмотреть на один из временных предшественников и Сечина, и Чавина: Гальгада возведена еще в Докерамический Период и является одной из самых древних перуанских уак. Для меня такое сочетание — большой плюс и повод для несомненного интереса.

Да и находилась она, можно сказать, у меня прямо под боком — в каких-то 8-10 часах езды от небольшого и славного городка Караса, где я живу уже около года. 8-10 часов езды по перуанским меркам — вообще пустяки, тут и думать нечего. Заодно, если проехать еще дополнительно часа три, то можно заехать и в Кабану — там расположен неплохой археологический музей, но главное — поблизости от Кабаны, в 2 километрах от его пласы де армас -- центральной площади -- находится археологический комплекс Пашаш. Он относится к малоизученной и пока не очень хорошо понятой культуре Реквай, которая в этом регионе развивалась, по мнению одних археологов, с 0 года по 600 год нашей эры, а по мнению других — с 200 года и по 600 год нашей эры.

Начать я решила с самой дальней точки своего маршрута — с Кабаны и Пашаша, а в Гальгаду заехать на обратном пути, а потом на перекресте Чукикара сесть на утренний автобус Юнгай Экспресс, который здесь проходит раз в день в каждом направлении, и вернуться в Карас — место моего временного, но стационарного обитания. Все выглядело просто, доступно и вполне реализуемо.

Жизнь подобна росинке на стебле травы — говорят буддисты. Раз — и вот она уже скатилась по стебельку, ушла в землю и растворилась в ней. А планы — так они тем более растворяются перед лицом непредвиденных обстоятельств.

Вы, я думаю, и не подозреваете, что Перу временами — ну просто как вторая Индия. Здесь то уайкос заваливают дороги и на несколько дней никакого тебе ни проезда, ни прохода — как это случилось, когда я как-то приехала в большой город на севере Перу, в Кахамарку — на четыре дня она была отрезана от остальной страны — пока  расчищали бульдозерами дорогу от свалившихся на нее многотонных камней и высоченных груд земли.

То, бывает, от ледников отваливаются громадные куски и падают в расположенное под ними озеро — и оно выходит из берегов и смывает тысячи и тысячи тонн земли — они сельвой несутся вниз на расположенные еще ниже поселения и городки — и погребают под собой их жителей. Как это произошло в регионе Анкаш с поселением Юнгай — оно в 15 минутах езды от Караса — и сотни люди оказались похороненными заживо. Спаслись только те, кто каким-то чудом успел взобраться на колокольню — оно было там самым высоким зданием. В Юнгае сейчас, говорят, особенно красиво цветут розы.

Про землетрясения уже не говорю — но они тоже нередки. В гостиницах вы увидите специально отмеченные места, где вам предлагается постоять, пережидая очередное землетрясение.

Поэтому так, как все это было запланировано в кабинетной тиши моей гостиницы, не вышло. На бумаге все смотрелось гладко, но в ходе поездки прорезались свои метафорические овраги.

Но пока я была вполне довольна тем, что к вечеру мне все-таки удалось доехать в Кабану и, отцепившись от коробки передач, выйти из машины в розово-фиолетовый воздух горного заката.

Оспедахес в Кабане несколько — так что, в принципе, поселиться было где. Я окинула быстрым взглядом имеющиеся в наличии варианты.

Одна из них устрашающе называлась «Аzaña » - что значит «подвиг», если добавить впереди букву "аче", но произносятся оба слова -- что с "аче", что без него -- одинаково. Это название с "аче" навело меня на разные размышления, и зайти в нее я не решилась.

Было еще два ближайший варианта -- две ближайшие к площади гостиницы. Одна новая и разместившаяся на самой площади — с неправильной, как с моей точки зрения, планировкой — она никак не обеспечивала находящемуся в своей комнате постояльцу звукоизоляцию от всех происходящих в гостинице событий. 

Другая — муниципальная — полквадры вниз от площади, и с общей планировкой, опять-таки, на мой взгляд, в ней справились несколько лучше. Построили ее тоже недавно, но вид у нее уже был какой-то неприкаянный и бесхозный. Приветливый юноша-ресэрпшэнист забирается в отведенную ему комнатку и залегает в ней с 7 вечера до 7 утра, чтобы посмотреть там телевизор, а днем присутствие в оспедахе персонала не предусмотрено вообще. 

За пять проведенных там дней единственным постояльцем в этой гостинице была я сама. Был конец января — и в сьерре уже давно начался сезон дождей — этим отчасти объяснялось отсутствие постояльцев. А кроме того, люди массово стекаются в Кабану, в основном, на католические праздники -- самым популярным является празднование святого покровителя городка — и тогда только держись: все здесь в эти дни ходит ходуном.

Люди верят, что местный покровитель Кабаны, апостол Саньяго эль Майор, совершает реальные чудеса в реальной жизни и тянутся к нему за помощью со всего Перу — но это важное для Кабаны событие, к счастью (для меня), происходит летом. 

Кстати сказать, явление это не уникальное — у каждого городка и даже поселения в сьерре (и наверняка в сельве и на костое тоже) есть свой католический святой, выступающий в роли покровителя данного места, и есть четко установленные дни, когда полагается носить его на специальных носилках-подмостках-andenes по улицам города и всячески его чествовать.

Выбранная мной муниципальная гостиница ночью оказалась тихой — так же, как на ночь затих и весь городок, а рано утром вставшее из-за гор солнце посветило мне в голову — и пара находящихся неподалеку птиц тут же звонко прокомментировала, что наступило утром и в Кабану прибыло солнце. 

Подъем. Заварить привезенный с собой из Караса молотый кофе, закусить его купленным на центральной площади местным хлебом — и дальше по плану. Но вода в кране оказалась белая — как молоко.

- Что с водой случилось? - спрашиваю в ближайшем магазине-бодеге, куда я отправилась за привозной и бутылированной водой.

- Так в нее хлорку добавляют.

- А какую воду здесь люди пьют?

- А люди покупают десятилитровые бутыли с водой, - и он указал на стоящие в глубине магазина несколько больших емкостей с этикеткой «Сан Матео».

- Да, - говорю. - Конечно. Покупают.

Тогда он поскучнел и говорит:

- А что делать... приходится... берем из-под крана, кипятим и пьем.

Вода и хлеб — в каждом новом месте всегда интересно попробовать их в рамках гастрономического тура — эони являются его базисной частью, потому что все остальные традиционные и типичные для данной местности блюда — это уже факультативная надстройка.

Хлеб — его в небольщих городках и в селах выпекают в частных пекарнях — и в каждом городке и поселении вкус у хлеба индивидуальный и неповторимый. Некоторые пекарни так славятся своим хлебом, что приезжие закупают его в больших количествах и везут домой родственникам в качестве гостинца -- но точно, что в Кабане хлеб точно никто бы закупать не стал.

Вода в Кабане оказалась белой, и кофе был приготовлен на воде завозной, а хлеб по вкусу оказался никакой. Bon apetit! Ну и ладно — зато теперь можно в музей.

Через три минуты мы уже стоим перед распахнутыми дверями археологического музея. Сверху доносятся звуки печатной машинки... вот это позабытая экзотика. Не иначе как археологический музей решили совместить с музеем этнографическим.

Но нет, это просто юрист на самом верхнем этаже печатал какой-то свой документ — под черную копирку и в трех экземплярах. А вот нижние два этажа, отведенные под музей, оказались закрытыми на большие латунные и висячие замки: юрист объяснил, что человек, который заведует ключами к этим замкам, отбыл в отпуск. И что выйдет из отпуска недели через три.

- А у кого еще есть ключи от музея? - спрашиваю.

- А только у него, - говорит юрист.

После некоторых промежуточных осложнений -- с хранителей ключей удалось встретиться — местная учительница любезно отвела меня к его дому, расположенному на окраине городка. Он высунул голову в окно второго этажа и после кратких переговоров согласился на час или полтора  из своего отпуска выйти и запустить меня в музей.

Моим визитом он остался доволен и потом три раза предложил — если нужно, то он и после обеда снова придет и откроет для меня музей. Но я уже все интересующее меня артефакты и осмотрела, и зафотографировала, а беседа с ним насчет культуры Реквай не оказалась плодотворной: ничего особенного про музейные экспонаты он не знал — а, наоборот, доверчиво смотрел на меня в надежде услышать что-нибудь интересное про выставленные в музее экспонаты.

На первом этаже безусловно интересными оказались квадратные и прямоугольные каменные плиты с резьбой, выполненной в низком рельефе. На втором была представлена керамика, в основном относящаяся к культуре Реквай.

- Экспонаты на третьем этаже, те, что в запасниках — Вы их не видели? - риторически спрашивает меня хранитель ключей. И мы поднялись с ним на третий и последний этаж.

Я его все называю хранителем ключей, потому что это больше всего соответствует сложившейся ситуациии. Директор музея уехал четыре года тому назад в Лиму — по делам — и больше уже в Кабану не вернулся — только прислал по почте ключи.

- Так вот и получилось, что я теперь ключами и заведую, - говорит мне этот товарищ, который неожиданно для себя стал главным человеком в этом музее, посвященном региональной культуре Реквай.

Про майя, ацтеков, инков слышали все — а вот про региональные доинкские культуры Перу — мало кто знает, тем не менее, они тоже уникальны и самобытны. К этим региональным культурам относится и культура Реквай — и я уверена, что большинство людей — из тех, что пока еще не побывал в Перу, про Реквай никогда не слышало, и скорее всего, никогда, разве что прочитав эту книгу, и не услышит — если, конечно, этой темой не заинтересуется специально.

Что нам про нее известно? В целом и по сравнению с другими современными ей культурами Перу — такими, как, например, культуры Моче, Наска и некоторыми другими?

Тут приходится констатировать, что культура Реквай, в общем и целом, находится в том же положении, что и другие культуры этого периода — и предыдущих периодов тоже: о ней тоже известно на удивление мало.

На данный момент археологи остановились на том, что она явилась продолжением культуры Чавин. Эта преемственность приписывается ей потому, что занимала она примерно ту же территорию, что до нее охватывала зона влияния Чавина де Уантара.

Кроме того, на преемственность, по их мнению, указывают определенные дополнительные инженерно-архитектурные и художественные детали. Жители Реквая сооружали и использовали подземные помещения — точно, так же, как до них это делали и в Чавине. И также у реквайцев существовали каменные украшение в виде голов, у которых сзади был специальныйдлинный каменный штырь -- его вставляли в стены зданий, и таким образом голова крепилась к стене.

Чавин де Уантар -- это что касается предшественника культуры Реквай. А ее современником -- территориально ближайшим, с которым культура Реквай взаимодействовала больше всего,  было государство Моче, и культура Реквай являлся его составной часть.

Хотя по другой версии дело было не так. Существовало независимое государство Моче и параллельно с ним — независимое государство Реквай. Его жители были такими же воинственными, какими необузданными были и боевые представители культуры Моче — и между ними то ли часто, то ли вообще постоянно происходили военные столкновения из-за природных ресурсов, а главное — каждая сторона стремилась обеспечить себе беспрепятственный доступ к воде.

Вспоминая утреннюю молочную воду, льющуюся из под крана — особенно хорошо понимаешь водные приоритеты каждой из сторон.

Изучение культуры Реквай — это work in progress. Даже ее современное название — как зыбучие пески, находящиеся в непрестанном движении — ее название за последние полтора века менялось несколько раз.


Сначала ее назвали культурой Реквай — по имени того места, где впервые нашли характерную для этой культуры керамику — большая часть этой коллекции находится сейчас в этнографическом музее в Берлине.  У этого музея хороший сайт, можно зайти и посмотреть на те экспонаты, которые в ходе ряда транзакций по покупке-продаже перекочевали  на постоянное место жительства из Перу в Германию.

Потом предлагали назвать ее культурой Санта в честь реки и долины Санты, намекая на то, что родилась эта культура не иначе, как на тихоокеанском побережье — это была идея Ларко. Он вообще был сторонником побережного происхождения перуанской цивилизации — и многие десятилетия его взгляды по этому поводу находились в оппозиции ко взглядам Тельо, который, будучи официально признаннным отцом перуанской археологии, продвигал теорию — в том числе и по ряду социально-политических причин — что материнской культурой Перу был располагавшейся в сьерре Чавин де Уантар.


Надо сказать, что последние по времени находки и научные изыскания больше подтверждают теорию Ларко, чем теорию Тельо. Про эти персоналии перуанской археологии — про Ларко, Тельо и про других — о них я уже писала в книге «Чавин, Сечин и Чанкильо» — поэтому повторяться не буду.

Кроме названий Реквай и Санта, еще этой культуре присвоили название Уайлас — однако, хотя оно и не вполне адекватное, но лучше всего прижилось и пока за этой культурой закрепилось название Реквай.


Она распространялась почти на весь Callejón de Huaylas, то есть, на всю долину Уайлас. Эта долина зажата с запада и востока двумя кордильерами — Белой и Черной, но все равно зеленеет и плодоносит -- а все благодаря протекающей по ней реке Санте. За пределами кальехона де Уайлас культура Реквай доходила на востоке до устья реки Marañon, с одной стороны, и с другой на западе -- до долин Santa, Casma и Huarmey.


А вот на севере ее форпостом была современная провинция Pallasca, а в ней -- центр Пашаш, занимающий сегодня 27 га. В музее, устроенном на центральной площади Кабаны,  выставлены некоторые из артефактов, которые ранее украшали Пашаш.